XXI


Все мы знаем: в рассуждениях есть логика, но нет истины. Как изощренны
были мои доказательства, как весомы доводы, но мои противники не стронулись
с места. "Да, конечно, ты прав, -- услышал я в ответ, -- но все-таки мы
думаем по-другому". -- "Тупицы!" -- можно сказать о них. "Нет, мудрецы!" --
не соглашусь я. Они чтут истину, которая не в словах.
А ведь многие считают, что слова несут в себе весь мир, что
человеческое слово исчерпывает Вселенную, что слово вмещает в себя и звезды,
и счастье, и закат, и царство, и любовь, и зодчество, и боль, и тишину... Но
я знаю, человек стоит перед огромной горой и горсть за горстью делает ее
своим достоянием.
Я не сомневаюсь, что архитектор, который спроектировал крепостную
стену, знает, что такое стена, и по его проекту возможно ее построить. Стена
и есть истина для архитектора. Но какой архитектор понимает всю значимость
крепостной стены? Разве прочитаешь по чертежу, что стена -- это плотина?
Поймешь, что она -- кора кедра, укрывающая живую плоть города? Откуда
узнаешь, что она -- ограда для усердия, что она -- помощь и что огражденные
незыблемой крепостью люди, поколение за поколением, будут работать на
Господа. Для строителей стена -- расчеты, кирпич и цемент. Так оно и есть,
стена -- расчеты, кирпич и цемент. Но она и мидель-шпангоут корабля, и дом,
где есть место каждому. Я верю только в личную обособленную жизнь.
Обособленная, частная -- вовсе на означает ограниченная, скудная. Она --
цветок, она -- окно раскрытое, чтобы понять весну. Она -- весна,
преобразившаяся в цветок. Если нет ни одного цветка у весны, она для меня не
весна.
Может, и не важна та любовь, с какой жена ждет возвращения мужа. Не
важен и прощальный взмах руки. Но этот взмах -- примета чего-то бесконечно
важного. Может, и не важен свет одного окошка в городе -- светит маленький
фонарик на корабле, -- но за ним чья-то жизнь, и у меня нет меры, чтобы
измерить ее важность, смысл и значение.
Стены -- кора, кокон. Город -- личинка, город -- дерево. Светящееся
окно -- цветок на его ветке. И возможно, за этим окном бледный малыш пьет
молоко, не умеет пока молиться, играет, шалит и станет завоевателем
будущего, заложит новые города и обнесет их крепостными стенами. Он --
семечко моего дерева. Важное семечко, неважное семечко -- откуда мне знать?
Я и не думаю об этом. Ведь я уже говорил: не надо членить дерево, чтобы
понять и почувствовать его.
Но строитель не подозревает о растущем дереве. Он уверен, что знает
толк в крепостных стенах, потому что поставил их. Он уверен: его расчеты --
основа и суть любой стены, подкрепи их кирпичом и цементом, и встанет стена
-- укрепление города. Но смысл стены несводим к чертежу и расчету, и если
возникнет необходимость объяснить вам, что такое стена, то я соберу вас
вокруг себя, и год за годом вы будете учиться постигать ее, и трудам вашим
не будет конца, потому что нет такого слова, чтобы оно исчерпало ее смысл,
суть и сущность. Ведь и я только обозначаю что-то знаками, только знак --
расчеты строителей, и кольцо мужских рук, оберегающее беременную жену,
таящую в себе мир и будущее, -- тоже только знак.
Все мы похожи на человека, который бедными своими словами объясняет
печальному, что печалиться ему не о чем, но разве словом справиться с горем?
Или с радостью? Или с любовью? Разве излечивают слова от любви? Слово -- это
попытка соединиться с сущим и присвоить его себе. Вот я сказал "гора" и
забрал ее вместе с гиенами, шакалами, затишками, подъемом к звездам,
выветренным гребнем... но у меня всего-навсего слово, и его нужно наполнить.
И если я сказал "крепостная стена", то нужно наполнить и это слово. Каждый
по-своему наполняют его строители, поэты, завоеватели, бледный малыш и его
мама, которая благодаря этой стене спокойно раздувает огонь в очаге и ставит
греть к ужину молоко, не опасаясь, что ее потревожит кровавая резня. Можно
рассуждать о постройке моих стен, но как рассуждать о самих стенах, если наш
язык не в силах вместить их целиком? Если знак верен для чего-то одного и
неверен для чего-то другого?
Желая показать мне город, меня пригласили подняться на гору. "Посмотри,
вот наш город", -- сказали мне. И я залюбовался четким порядком улиц и
рисунком крепостных стен. "Вот улей, -- подумал я, -- в котором уснули
пчелы. Ранним утром они разлетятся по полям за медом. Люди трудятся и
пожинают плоды. Вереница осликов повезет в житницы, амбары и на рынки плоды
их дневных трудов... Город отпускает своих жителей на заре, чтобы вечером
собрать их с грузом припасов на зиму. Человек -- это тот, кто производит и
потребляет. Я помогу ему, если упорядочу производство и распределение,
отладив их, как в муравейнике".
Другие, показывая мне город, перевезли меня через реку, чтобы я
полюбовался им с противоположного берега. На закатном небе нарисовались
темные силуэты: дома повыше, пониже, побольше, поменьше, и минареты, как
мачты, дотянулись до пурпуровых дымных облаков. Мне показалось, я вижу флот,
готовый к отплытию. Незыблемый порядок, установленный зодчими, перестал быть
сутью города, ею стало обживание новых земель при попутном ветре для каждого
корабля. "Вот, -- сказал я, -- горделивая поступь завоевания. Пусть главными
в моих городах станут капитаны, только вкус незнаемого, творчество и победа
делают человека счастливым". И слова мои не были ложью, но не были и
истиной, они просто говорили о другом.
Третьи, желая, чтобы я полюбовался их городом, увлекли меня в глубь
крепости и привели в храм. Я вошел, и меня обняла тишина, полумрак и
прохлада. Я задумался. И размышление показалось мне драгоценней и побед, и
пищи. Я ем, чтобы жить, живу, чтобы побеждать, и побеждаю, чтобы вернуться к
себе и предаться размышлениям, чувствуя, как ширится душа в тиши моего
отдохновения. "Вот, -- сказал я, -- истинная сущность человека, душа живит
его. Главными в моих городах будут пастыри и поэты. Благодаря им расцветут
души". И эти слова не были ложью, но не были и истиной, они опять были о
другом.
Теперь, став мудрее, я не пользуюсь словом "город" для логических
рассуждений, словом "город" я обозначаю все, что легло мне на сердце, все,
что я узнал и пережил: мое одиночество на его улицах, распределение пищи под
кровом, горделивый силуэт на равнине, прекрасную четкость рисунка с высоты
горы. И многое другое, чего мне не дано выразить в слове или что я позабыл в
эту минуту Так как же рассуждать при помощи слов, если знак верен для
чего-то одного и неверен для чего-то другого?..


շարունակելի